С каким пунктуационным знаком связано происхождение слова дотошный

Журнальный зал: Знамя, №10 - Ефим Гофман - Пырнуть пером

Запиши выделенные слова буквами. найдите площадь пола комнаты · С каким пунктуационным знаком связано происхождение слова дотошный?. Слово текстология сравнительно недавнего происхождения. Оно получило права .. Неверно было бы ставить знак равенства между текстологией и историей рует текстолог, нужны ему лишь в той мере, в какой они помо гают ему связаны с полным или частичным переписыванием текста. В прежнее. Дотошный можно написать как "доточный",проверяющий всё до мельчайшей А с каким пунктуационным знаком связано происхождение этого слова?.

Каким образом писателю удаётся достигать такого эффекта, вроде бы избегая при этом в своих статьях и эссе всяческой портретности кроме разве что отдельных штрихов и надуманных фабул?

С помощью всё того же неизменного терцовского ножа. Рассекая клетчатку нормативной публицистичности, писатель получает возможность вмонти-ровать внутрь текстов голоса упомянутых персонажей, краткие фрагменты их прямой речи, предельно выразительные и красочные в стилистическом и интонационном отношении.

Уютно разместившись по отведенным гнёздышкам, в нужный автору момент они выщёлкивают со стремительной резкостью разжимающейся пружины. Рассмотрим же три картинки подобного рода, расположенные в хронологическом порядке и сопровождаемые примечаниями в стиле фантастического литературоведения Абрама Терца.

На сцену выходит персонаж. Кто он, этот странный незнакомец? Не будучи представленным читателям по имени-отчеству -фамилии, поначалу он может показаться обобщённо-усреднённым советским партийным функционером. Вслушавшись же в его выразительную дикцию, можно с основанием воспринять её и приметой, выдающей лицо совершенно конкретное. Перед нами — весьма известный коллега Синявского по литературному цеху, писатель -фантом, незабвенный Леонид Ильич Брежнев.

На протяжении нескольких абзацев эссе он делится с читателями своими мыслями их мы здесь подробно рассматривать не будем и яркими, внутренне самодостаточными высказываниями на которых, напротив, сосредоточим пристальное внимание. Высказываний, в сущности, совсем.

Как штангисту, даёт автор своему герою три попытки произнесения фразы, но, по всей вероятности, поднять штангу тому было бы легче. Разберёмся в её элементах подетальнее. Действительность исходя из напрашивающейся фонетической ассоциации — непорочная девственностьисточник абсолютной чистоты. Искусство — этокак мы уже убедились, напротив, нечто абсолютно неприличное, похабное.

Элемент третий — прячется за скобками. Именно он ставит под сомнение арифметическую банальность формулы, возвращая ей своим качеством искомого алгебраического —————————————————— 1 Фантастическое примечание I.

Припомним-ка, по аналогии, из популярной детской считалки -загадки х годов минувшего столетия: Этот элемент — художникон же — инако-мыслящийон же — вообще всякий по терминологии Синявского. Любой, кто пытается вывести так называемую действительность из непорочно-одномерного состояния в пространство многомерности и глубины, иными словами — пытается осознать действительность во всей её сложности, неоднозначности, противоречивости, это в соответствии с заданной системой координат — растлитель, совратитель, преступник, враг.

Не случайной вос-принимается в данной связи тюремная фраза, брошенная в адрес Синявского и неоднократно помянутая им в позднейших текстах: Вторая картинка связана со стороной биографии Синявского не менее значительной, нежели его поединок с советской властью.

Речь идёт о его решительной и методичной конфронтации с умонастроениями ретроградного толка, с идеологией русского почвенничества и с фигурой её крупнейшего влиятельнейшего выразителя на современном этапе Александра Исаевича Солженицына.

В незаметном читательскому невооружённому глазу чередовании и соотношении двух перемещающихся по тексту ипостасей расщеплённого Андрея Донатовича обнаруживается внутренняя конструктивная логика, отдалённо напоминающая принципы кинематографического параллельного монтажа. Синявский-публицист проницательно отмечает подозрительное сходство некоторых черт авто-ритарно-антисоветского квасного патриотизма с таковыми же чертами советско-сталинского ура-патриотизма рубежа сороковых-пятидесятых годов.

Свои рассуждения он подытоживает дипломатичной иронией, не только допустимой, но даже поощряемой неписаными правилами хорошего публицистического тона: Увы, все потуги публицистического пай-мальчика сохранить добропорядочную мину безнадёжно скомпрометированы Синявским-художником. На две страницы раньше выше-приведенной цитаты он уже успел нашкодить своим хулиганским заявлением: По поводу слова кубланы рискну предположить: Письмо 18С.

Невгород позднее — Свято-Петроград — лингвистическая утопия Солженицына, связанная с идеей переименования Санкт-Петербурга Ленинграда после свержения советской власти. Синявский-художник под занавес затевает миниатюрный парад-алле, выводя на арену вместо дрессированных тигров или медведей персонажане уступающего им по части оглуши-тельного рявканья.

Этот герой, в отличие от персонажа предыдущей картинки, образ собира-тельный. Его гипотетические прототипы и Солженицын, и фанатичные почитатели солженицын -ских идей, и пристраивающиеся к хвосту процессии радикалы, так называемые русские фашисты. Справа — по порядку — р-р-равняйсь!. Образ, нарисованный Синявским-художником с помощью данной гротескной гиперболы, олицетворяет тупик казарменного единомыслия. При благоприятствующем стечении обсто-ятельств именно к такому результату могла бы привести атмосфера насаждаемого культа Cолженицына.

Можно лишь сожалеть о том, что к созданию подобной атмосферы приложил руку и сам Александр Исаевич: Вроде бы — всё сказано? Здесь-то происходит и вовсе несусветное. На самом деле это — центон. Он сконструирован автором из двух чужих микротекстов, филигранно отделённых друг от друга ножевой царапиной тире.

Синявский же как публицист, так и художник с любопытством заядлого авантюриста пассивно наблюдает за кадром — как схлестнулись в отчаянной схватке две цитаты, как антиплюралистическому мировоззрению Солженицына-идеолога наносит удар ниже пояса4…!

Связь подобных проявлений художественной честности с мужеством гражданским была естественной и органичной.

Непреходящую значимость творческих достижений Солженицына пятидесятых-шестидесятых годов модернист и эстет Синявский, при всей инакости своих художественных устремлений, осознавал. К бесстрашию человека, посягнувшего на незыблемые устои тоталитарного режима, относился с неизменным почтением. Потому в начале рассматриваемой статьи он, разочаровывая искателей дешёвого нигилистического разоблачительства, говорит: Здесь я должен попросить прощения за свою мистификацию с помощью излюбленных приёмов Абрама Терца о приёмах этих мы поговорим отдельно.

Кто поселился в мой дворец? Примеры авторской глухоты можно найти у любого писателя, у любого поэта. У львицы нет гривы, грива только у льва и только на шее. Когда появляется ландыш, снега уже. Фет имел в виду подснежник.

Причины авторской глухоты различны: Не ошибается тот, кто не пишет. Весь вопрос в том, как часто ошибается автор. Литературный редактор должен очень четко различать авторскую вольность и авторскую глухоту и быть в работе с автором деликатным: К тому же есть два момента, усложняющие ситуацию.

МетаШкола - интернет-кружок для 5 класса

Во-первых, не всегда авторская вольность и авторская глухота легко различимы. Во-вторых, сама авторская вольность может быть дефектной, неудачной. И прежде чем перейти к типологическому описанию текстовых ошибок, сформулируем правила редактирования текста. В наиболее полном виде это сделал А. И добавим еще одно правило: Далее в трех главах рассмотрим три большие группы текстовых ошибок: Во-первых, для таких издательств текст пишет автор-специалист.

Уж он-то знает свою тему! В ведомственных издательствах такой редакторский тандем обычен. Но часто и такого выхода. Издательская практика знает универсальных редакторов с филологическим или журналистским образованием. Но таких редакторов.

Вернемся к истокам текста: Выше уже было отмечено, что в основном по двум причинам: Ошибки по небрежности, из-за ослабленного внимания обычно без труда выделяются из общей массы фактических ошибок.

IGORJASH

Другая, не столь заметная ошибка. Каждый год в среднем шестнадцать. Обидная путаница в интересной статье. Возможно, она принадлежит не автору, а машинистке или наборщику, но для читателя это не имеет значения. И еще такая деталь: Это основной по количеству подкласс фактических ошибок. Газеты дают их богатый набор, наверное, по той причине, что журналисту в своей работе часто приходится быть всезнайкой, а это невозможно. Как тут не вспомнить афоризм Марка Твена: Судя по читательской почте, авторы допускают, а редакторы пропускают большое количество фактических ошибок.

Создается впечатление, что редакторы массовых издательств просто не могут поставить им заслон. Юристы находят ошибки в детективных кинофильмах и романах, в которых следователи уголовного розыска ведут дела, отдают виновных под суд, хотя в реальной жизни они называются инспекторами и занимаются оперативно-розыскной работой.

Что роман Лонга написан не на латинском, а на древнегреческом языке.

ПЫРНУТЬ ПЕРОМ

А не вернуть ли это выражение Гераклиту? Для журналистов камнем преткновения в фактическом материале будут специальные области, специальные предметы, деталей которых он может не знать. В лайнере священник был в рясе, а в церковном облачении он может быть только во время службы. У писателей и поэтов положение еще труднее: В истории литературы существует такая закономерность: Чехов пишет в письме Н. Лейкину 7 октября г. Пушкин в письме А. Рылееву май г. Древний герб, святой Георгий, не мог находиться на щите язычника Олега; новейший двуглавый орел есть герб византийский и принят у нас во время Иоанна III, не.

В этом попутном замечании Пушкина проявилась не только глубина его образования, но и профессиональный, редакторский подход к чужому тексту. Пушкин делал редакторские пометы на полях. А ведь в лицее Пушкину этого не преподавали.

Большой писатель — это всегда большой эрудит. Когда-то Антон Чехов дал хороший совет своему старшему брату Александру в письме от 6 апреля г.

  • Литературное редактирование: учебное пособие
  • Рабочая программа по русскому языку 8 класс
  • Слово «дотошный» обозначает «пытливый, въедливый, во всё вникающий» (дотошный ученик). А с

Поэтому ошибки встречаются даже у классиков. А что же делать редакторам-составителям с ошибками наших классиков? Странный вопрос, не правда ли? Влияют ли такие описки на качество гениальных произведений Л. Думаю, ни один человек не ответит на такой вопрос утвердительно. Свет к нам от него идет немногим более получаса. Паустовскому редактор не помог избежать ошибки. Никогда таких ящериц не существовало. Но у кого сейчас поднимется рука править А.

Подобных примеров можно набрать множество. Ну, здравствующим авторам может помочь внимательный редактор. Между тем, есть очень простой выход. И он уже давно применяется. Но почему-то только при редактировании мемуаров. Исправление фактических ошибок вырастает в серьезную кадровую проблему для издательств. Высококвалифицированный, эрудированный редактор столь же редок, как и талантливый писатель.

Литературоведы вспомнили о двух старых, забытых, но, как оказалось, актуальных терминах: Потом рубрика незаметно исчезла. Наверное, ее погубило однообразие материала и чувство безнадежности. Речь в таких материалах шла не об отдельных огрехах, а о массовых ошибках в какой-нибудь книге, посвященной специальному вопросу, но написанной журналистом: Чаще всего читательская критика была посвящена трем обширным темам: Городская женщина с филологическим образованием.

Армейские офицеры уличают авторов в незнании оружия: Артиллеристы объясняют, что в их родной артиллерии углы измеряются не в градусах, а в делениях угломера и. Значит, почти каждый из тех, чьи очерки помещены в сборнике, не знает военного дела?

Особенно велика путаница в воинских званиях и должностях. Всматриваясь в причудливые очертания формы произведений Синявского, можно, помимо прочих неожиданностей, обнаружить следы ее причастности к эстетике коллажа.

Язык коллажа, коренящийся в нехитрой процедуре резать — клеить, оказал значительное и яркое влияние на культуру второй половины ХХ века. Чуткое отношение Андрея Донатовича к плодотворности для современной литературы такого приема, как открытый композиционный стык, придает эстетическим устремлениям писателя черты общности с художественными поисками Параджанова в сфере визуальной и Шнитке в сфере звуковой.

Упомянутый стык может присутствовать на страницах прозы Терца в качестве экспрессивной детали. Ненормативное отточие, отточие-гигант лукаво подмигивает читателю приветом из другого вида искусства. Эффектными частностями коллажная техника Синявского, однако, не ограничивается. Внушительное обилие извлечений из писем и ничем не прикрытые пробелы-склейки между кусками текста — такая форма оказывается оптимальным способом представить авторское сознание во всей его беззащитной оголенности.

Сознание Синявского, углубленное и сосредоточенное на категориях предельно высоких и серьезных, одновременно вынужденно впитывает в себя, как губка, хаос неприглядной лагерной повседневности. Последняя представлена в книге намеренно неотшлифованными, грубыми и неряшливыми речевыми кусками. Их совокупность составляет партию каторжного хора, окружающего автора. Коллажный строй книги способствует выявлению ее диалогической сути.

В некоторых случаях острие контрастного стыка, сопрягающее и разграничивающее отдельные фрагменты книги, обнаруживается и внутри их текста. Так, цитата из блатной песни, случайно застрявшая в мозгу писателя, получает абсолютно неожиданную характеристику: Наибольшую дерзость проявляет орудие Абрама Терца, когда добирается до уровня смыслового.

Тут-то Синявский может позволить себе пырнуть пером не более не менее, как… все творчество Александра Сергеевича Пушкина. С бесцеремонностью зеваки Терц подглядывает за творческим процессом Пушкина, словно за работой таинственного фантастического механизма: Для того же, чтобы читатель как можно острее ощутил нематериальность природы пушкинского вдохновения, пушкинской порождающей фантазии, Синявский дает этой субстанции нарочито эксцентричное наименование.

Понятие пустота, обыденным сознанием воспринимаемое как негативное, трансформируется писателем в позитивное качество определения: Истоки уникальной способности Гоголя придавать своим нелепым гротескным фантомам, мнимостям и фикциям необычайную выпуклость, рельефность, изобразительную яркость коренятся, по предположению Андрея Донатовича, в искусстве и таинствах колдунов, магов, умеющих, согласно сказочно-мифологическим представлениям, воскрешать мертвецов, одушевлять стихии неживой природы.

Самое удивительное, однако, состоит в том, что рассматриваемый феномен является для Синявского не просто предметом отвлеченных штудий, но руководством к действию. Действие это проявляется подчас в жанре, казалось бы, наименее предназначенном для явлений подобного толка. Публицистика Синявского с особой остротой отражает идею, принадлежащую к числу существеннейших для данного автора.

Идею свободы, идею противостояния абсолютно независимой личности, индивидуальности, бескомпромиссно препятствующей любым попыткам порабощения со стороны всевозможных тоталитарных режимов, политических доктрин, догматических идеологем. При этом — формальные рамки жанра Синявский откровенно раздвигает. Ощутимо привнося в свои тексты начало игровое и ироническое, писатель вовлекает жанр публицистики в водоворот карнавала. Предаваясь волне карнавальной стихии, мы порою обнаруживаем, что идейные абстракции под пером Синявского оказываются способными превращаться на мгновение в химеры фигуративного толка, в подобия персонажей.

Каким образом писателю удается достигать такого эффекта, вроде бы избегая при этом в своих статьях и эссе всяческой портретности кроме разве что отдельных штрихов и надуманных фабул? С помощью все того же неизменного терцовского ножа. Рассекая клетчатку нормативной публицистичности, писатель получает возможность вмонтировать внутрь текстов голоса упомянутых персонажей, краткие фрагменты их прямой речи, предельно выразительные и красочные в стилистическом и интонационном отношении.

Уютно разместившись по отведенным гнездышкам, в нужный автору момент они выщелкивают со стремительной резкостью разжимающейся пружины. Рассмотрим же три картинки подобного рода, расположенные в хронологическом порядке и сопровождаемые двумя примечаниями в стиле фантастического литературоведения Абрама Терца.

На сцену выходит персонаж. Кто он, этот странный незнакомец?

Пырнуть пером

Не будучи представленным читателям по имени-отчеству-фамилии, поначалу он может показаться обобщенно-усредненным советским партийным функционером. Вслушавшись же в его выразительную дикцию, можно с основанием воспринять ее и приметой, выдающей лицо совершенно конкретное.

Перед нами — весьма известный коллега Синявского по литературному цеху, писатель-фантом, незабвенный Леонид Ильич Брежнев. На протяжении нескольких абзацев эссе он делится с читателями своими мыслями их мы здесь подробно рассматривать не будем и яркими, внутренне самодостаточными высказываниями на которых, напротив, сосредоточим пристальное внимание.

Высказываний, в сущности, совсем. Как штангисту, дает автор своему герою три попытки произнесения фразы, но, по всей вероятности, поднять штангу тому было бы легче. Разберемся в ее элементах подетальнее. Действительность исходя из напрашивающейся фонетической ассоциации — непорочная девственность, источник абсолютной чистоты. Искусство — это, как мы уже убедились, напротив, нечто абсолютно неприличное, похабное.

Элемент третий — прячется за скобками. Именно он ставит под сомнение арифметическую банальность формулы, возвращая ей своим качеством искомого алгебраического неизвестного респектабельный status quo. Любой, кто пытается вывести так называемую действительность из непорочно-одномерного состояния в пространство многомерности и глубины, иными словами — пытается осознать действительность во всей ее сложности, неоднозначности, противоречивости, это в соответствии с заданной системой координат — растлитель, совратитель, преступник, враг.